?

Log in

No account? Create an account
Ничего не буду менять, но стану писать сюда про сына. А что? Все равно записывать стараюсь, а так хоть видимость коммуникация какая-никакая.

Сегодня было. Яшка в гостях у Рони. Видятся в третий раз, у Яшки опыта общения с другими детьми практически нет, а у брата скилл прокачан - давно в садике. Рони, как воспитанный мальчик и гостеприимный хозяин, всячески соблазняет Яшу совместными играми, Яша же самозабвенно втыкает в его игрушки.
Рони: Яша!
Яша ноль на массу.
Рони: Яша, Яша, Яааашааааа!!!
Яша будто не слышит вообще.
Я вмешиваюсь: Яшка, когда тебя зовут, надо откликаться. Если ты занят, так и скажи, или хотя бы ответь, что ты слышишь и подойдешь позже.
Яша смотрит на меня и кивает.
Рони (через минуту): Я-шааа! Иди ко мне!
Яша (не оборачиваясь, после паузы, старательно): Я слышу, но я сейчас занят.
Рони: А когда ты подойдешь?
Яша (молниеносно, неожиданно жестким тоном): КОГДА ЗАКОНЧУ!

Мы с Катькой рухнули.

Tags:

Хамсин. Надорванно воет, трясет все, что не прикручено намертво, и ломится в окна так, что, кажется, выдавит стекла. Высунешься наружу - ничего ужасного. Мораль: чем глубже прячешься, тем страшнее.
Сабж, собственно.
Так как?
American snack bar / ristorante по имени Tiffany (прекрасная комбинация, по-моему) на Piazza Municipio - сплошные итальянцы за ланчем.

какиеCollapse )

Ночью опять стало плохо. Несмотря на то, что устала, что вставать на автобус надо было в четыре утра, заснуть не получалось – я наматывала круг за кругом по стенам своей консервной банки, от этого кружения уже подташнивало, и общее состояние было сродни малярии в нетяжелой стадии. Ничего не помогало: когда я пыталась переключиться на что-нибудь – что угодно!, -  в голову не приходили даже элементарные темы. Помню, что после натужных раздумий удалось родить: «цветы» - и ни одной мысли по этому поводу. Несколько раз удавалось задремать, но что-то обязательно подбрасывало – кончилось тем, что минут за десять до будильника я окончательно встала, закрыла окна, включила мазган, бойлер, и побрела по темной квартире ставить чайник. Потом, правда, выяснилось, что мазган я поставила на холод, а чайник забыла закрыть, и он продолжал безнадежно кипеть, покрывая стены каплями пара, когда встали все остальные.

Из-за бури две основные трассы на мертвое море были перекрыты, мы поехали кружным путем, минуя запланированные Эйн Геди и Эйн Бокек, отчего туристы злобились и бросали на Лариску, отчаянно перестраивавшую на ходу всю экскурсию,  косые взгляды. Мало кто из них оценил мой любимый совершенно марсианский пейзаж по дороге вниз и вокруг, хотя фоточек нащелкали исправно.

На море погода оказалась не ахти, пасмурно и холодный ветер, и хотя вода была теплой и часть народу все же полезла бултыхаться, мазаться грязью и фотографироваться с газетой в руках, группа под предводительством негодующей девицы, демонстративно переодевшейся в полосатое пляжное платье, чтобы очевидней было, как ей тоскливо и холодно, затеяла коллективную жалобу. Видимо, на погоду.

И все-таки получилось отлично – в отеле меня мазали, мяли, поливали теплым маслом, укутывали – я задремала на массаже, задрыхла под теплым обертыванием, и почти заснула на манипуляциях с лицом. Ужин был отличный, и укладывая в себя третий кусок мяса, я наблюдала за тем, как отвратительно ест большинство людей. Неподалеку от меня сидела миловидная девица с маленьким и светлым, слегка мышиным личиком – но жуя, она совершала какие-то мелкие суетливые движения нижней челюстью, мышье личико перекашивалось, и казалось, что она поспешно ест под кустом ворованные какашки. Сидящая рядом пара – он низенький и художественно заросший лицом, жена похожа на старого усталого иноходца, - совершенно одинаково ела пальцами рукколу, словно раскладывала узкие длинные листья по чемоданам ртов.

Немного повалявшись в бассейне с подогретой мертвоморской водой и купив два по полчаса интернета за позорную цену 6 баксов в час, я удалился в садик, где сижу в подвешенном к пальме кресле-яйце, несанкционированно курю и стучу по клавишам. Завидев мое неприветливое ебло над светящимся в темноте надкушенным яблоком эйра, народ не рискует располагаться поблизости, видимо, полагая, что это такое специальное заповедное место для ябблоголиков. 
За что ему – народу, – большое спасибо.

Очень хочется снотворную порцию виски, но выпить в отеле совершенно, абсолютно, безнадежно нечего – а идти куда-то нет ни малейшего желания, да и вставать завтра рано. Вот залогинюсь, почитаю почту, запощу эту кучу букв, и пойду спать в большую белую кровать в комнате с открытым окном. Надеюсь, на этот раз получится.

Завтра у меня еще три процедуры, а в три за мной прибудет автобус, который отвезет меня в Тель-Авив, где я буду подхвачена ретивым кузеном, жаждущим общать меня в кругу своей многочисленной семьи. Папу уже попрошено ни в коем случае не отдавать меня им ночевать, а требовать возвращения дочери домой тем же вечером.
За что ему – папе, - большое спасибо.

.

В Тель-Авиве была буря - ливень и сильный шквалистый ветер. Самолет пошел на снижение и зарылся в толстую, с густыми комками облачность. Сразу появилось ощущение скорости - дикой, почти запредельной: самолет трясло и взбалтывало, роняло и подбрасывало; на таких ухабах невольно начинаешь хвататься за ручки кресла, но на очередной воздушной яме они подло поднимаются вместе с вцепившимися в них руками - вдогонку за потрохами, ныряющими в горло. Самолет кричал - не весь, но б'ольшая часть пассажиров орала и взвизгивала. Некоторые пытались делать вид, что им просто весело, как на американских горках, но их выдавали бегающие глаза и внезапно позеленевшие лица.

Чуть позже мы будто нырнули в хорошо сделанную тридэшную картинку - в рассеянном сером свете внизу иногда, словно дно старой алюминиевой кастрюли, проглядывала поверхность Средиземного моря; разрывы наверху изредка пропускали порции солнечного света - мутного, нечистого, вертикально стоящего.

Потом мы долго летели низко над горами. Рельеф, похожий на макет из папье-маше в кабинете географии, желтые потоки глинистой воды перерезали кое-где дороги в низинах - совсем непохоже на тот Израиль, что я помню. Столько воды - густой, грязной, смешанной с землей, но воды. 

Первое, что я увидела, высматривая папу в зале прилета - уши. Сначала уши, а потом и всего папу - он сильно похудел с тех пор, как мы виделись. Из-за этих ушей и не очень удачно сделанных зубов, выплывших навстречу в радостной улыбке, мне понадобилось минут пять, чтобы заново узнать собственного отца. Просто трудно привыкнуть к тому, что папа может стареть, это кажется всегда немного кощунственным. 

Мы поехали в Хайфу на ракевет из аэропорта, но даже не успели выехать из города - объявили, что на перегоне Тель-Авив - Нетания обнаружен подозрительный объект, движение по участку закрыто. Вечер четверга, конец рабочей недели - самое удачное время в Израиле, чтобы собрать нетерпеливую толпу: солдаты, разъезжающиеся по домам, возвращающиеся с работы люди - все это человеческое месиво, внепланово выплеснутое из поезда на перрон, захлестнуло сначала стойку информации, а потом кинулось на привокзальную площадь - штурмовать автобусы, поданные на замену. Чужие сумки и рюкзаки, в любую секунду готовые шмякнуть тебя по лицу, случайные тычки со всех сторон - израильтяне в толпе не склонны уважать личное пространство, совсем как в анекдоте про "такой наш иудейский рай".

Размявшиеся с чемоданами по лужам, счастливо избежавшие оттоптанных ног и не попавшие в первые автобусы, мы с папой стоим в стороне, курим и смотрим на весь этот выезд еврейской семьи на дачу. Толпа несколько раз пробежала мимо нас вправо и влево, рассеялась, снова свилась кольцами вокруг новых автобусов - и вдруг разом, как стайка мелких рыбок, метнулась обратно к вокзалу: восстановили движение поездов. Мы возвращаться не стали - люди явно не вмещались обратно в вокзал, словно за время беготни по площади успели размножиться почкованием. 

...И тут хлынуло. В сочетании с ветром впечатление было такое, будто пьяный амбал размахивает душем на гибком шланге. 
Холодно, черт. Мокро и холодно. И замшевые сапоги. 

Потом мы побегали еще немного по всем парковкам в поисках высланного Лариской дружественного туравтобуса, который должен был нас забрать. Папа бежал впереди, раздраженно мотая головой в сторону сползающей с плеча сумки, отчаянно пиздя колесиками моего чемодана по всем тротуарным бровкам и переходя с ним вброд лужи - он был занят: шипел и плевался ядом по телефону в Лариску, непонятно объясняющую, куда нам надо идти. Я плелась сзади, внутренне смирившись с судьбой, дождем, тяжелым саквояжем и таким же характером любимых родственников. 

Дома оказалось холодно. Нет, вы не понимаете - там оказалось х о л о д н о. Весело смеясь над моим киевским нарядом родом из минус семь по Цельсию, на меня надели толстые носки, теплый свитер поверх моей собственной одежды, и замотали в шаль. За ужином вчетвером - с моей старшей теткой, которая живет здесь же, - я с веселым изумлением наблюдала и слушала привычную, но оттого не менее азартную пикировку дорогих предков - ощущение было такое, словно я смотрю американский семейный сериал. Ах, родственнички мои любимые, ах прародители, ах гены мои неуемные - думала я, - как же я вас люблю, и как же хочу оставаться непохожей на вас.

Завтра все будут оберегать мой сон и ходить на цыпочках, пока я не соизволю выползти из-под одеяла. 
А потом меня станут кормить специальным "длямашенькиным" завтраком, варить мне кофе с кардамоном и совать в рот сигареты. 
Спокойной ночи.
"Любовь" - это очень большое слово. Такое большое, что у него нет синонимов. По-моему, ни в одном языке. 
И это странно.
Потому что, когда нет синонимов, невозможно передать оттенки и нюансы. То есть самое главное - разницу. 
Потому что, когда нет синонимов - начинка в слове одна для всех. Как будто пирог бывает только с яблоками.
И когда ты говоришь: "пирог", все думают одно и то же: "яблоки".

А если?.. Ну, что - сразу анафема: "Значит, это не любовь". 

Возможность отсутствия любви почему-то все признают. То есть можно любить, можно не любить. Белое и черное, добро и зло. Люди, мол, разные: кому-то дано, кому-то - нет.

А если, все-таки? 

                Любить. Просто любить тех, кого любишь, не испытывая чувства вины (здесь хочется заорать, но я не люблю капс лок). 
                Любить так, как любишь каждого из них - просто потому, что любишь, любишь именно его, и именно так; и так ты любишь только его - и это никогда не повторяется. Никогда. 

Почему нужно мучиться, болеть, делить и делиться - если делить нечего?

Люди - разные. Чувствуют - разное, способны - на разное. Кто-то способен, а кто-то - нет. Кто-то жадный, а кто-то - щедрый. У одного на собаку любви не хватает, у другого - на весь мир достаточно, и еще останется. Но это тоже, конечно, крайности.

За что же винить себя? За то, что любви в сердце так много, что хватает не на кого-то одного?
Боль, несчастье, вина - все портят и уничтожают. Силы, душу, и саму любовь: подтачивают, стирают, отгрызают целые края.
Получается любовь, траченная горем, как молью.

Невозможно любить, извиняясь. Вина привязывает тебя на цепь, а как любить на цепи?
Но когда вина уходит - появляются спокойствие и сила. И их сразу опять становится столько! Наступает чистое счастье. Счастье любить друг друга.
И теперь, когда я так думаю - мне впервые в жизни хватает любви и на себя саму.

Крайне мало найдется людей, которые согласятся с этим.
Впрочем - это ведь и рецепт не для всех.

.

Tags:

Есть вещи, прекрасные по своей природе - ибо быстропреходящи и доставляют острое наслаждение: явления природы (закаты, рассветы, бури, грозы и тому подобное) и беседовать заполночь с новым другом, чувствуя обоюдный интерес, который ТЕОРЕТИЧЕСКИ может перерасти в нечто большее.
И самое здесь ценное - вот это вот "теоретически".
Так хрустально чиста беседа, такие свежие, тонкие и точные мысли появляются в процессе, так изящны порой формулировки... Ничто не замутняет и не пачкает чистого восторга, еще никто ни перед кем не провинился, ничего не должен, и ничем не озабочен, кроме содержания и отчасти формы беседы. И ты сам - прекрасен, чист, и функционируешь на всех оборотах, вот в чем дело. Это счастье топора, которым колют дрова, кастрюли, в которой варят суп и микроскопа, в который рассматривают колонию новых бактерий.
Но если взаимный интерес и восторг перерастает в нечто большее потом - куда девается это все? Видимо, туда же, куда рассветы, закаты, бури, грозы и тому подобное.
Видимо, невозможно удержать этот уровень. Но невозможно разматывать каждую такую историю до конца. И невозможно обойтись без этого кайфа.
Я наркоман, да?


.
А вот еще странная вещь. Почему люди, которым профессия позволяет лезть тебе в пизду, ничтоже сумняшеся немедленно лезут к тебе в душу?
Всякие стоматологи-невропатологи-хирурги в такой хуйне замечены не были. А эти - вот они и правда думают, что я этак возьму - и расскажу все, как на духу? Поделюсь, покаюсь, приму их наставления, советы и упреки? Припаду, так сказать? С каких таких хуев? Причем с радостью и готовностью.
Прямо вот каждый второй гинеколог мнит себя даже не психоаналитиком, а завучем средней школы.
С другой стороны - есть основание утверждать, что, видимо, пизда с душой таки напрямую связана.

.